что за прошлый век – мы встречаемся только в концерте,
я под руку со спутником, возле тебя – звери, дети,
не береза я – ни тянуть к тебе тонкие ветви,
ни клонить к тебе крепкий, но исцарапанный ствол,
но умею уже тебя узнавать на фото,
знаю приблизительно, с кем ты, когда ты, кто ты,
у тебя есть ключи и пароли, но вот ведь, вот ведь –
ты не знаешь, что надо взламывать фаервол.

через год

завтра, завтра мы встретимся – я уроню перчатку,
буду угощаться при всех кукурузным початком,
расскажу кому-то громко стишок про зайчаток –
тот, в котором четыре наследника и некто дочь.
ты подумаешь – это не девочка, а удача,
та случайность, которая привела её, значит,
что-то значит.
поднимешь перчатку, догадливый мальчик.
спросишь имя.
и я ответить буду не прочь.



2 июля 2009г.

Воют качели. Старый квадратный двор.
Спички дают тополиному пуху бой.
Пробует на балконе меха баянист.

Эти ч/б эпизоды поставь на повтор.
Я слышу голос и я иду за тобой.
Я слышу голос и представляю – ты чист,

радужен, персиков, невыразимо худ.
В зове твоем – альпийское лето, вода.
В зове твоем – четыреста дней в году.

То-то все люди платочки к глазам прижмут,
то-то за шторы попрячутся все, когда,
я на твой зов приду,
за тобой
приду.



26 июня 2009г.

И кренит голову — гружёную корму,
но говоришь — с Устойчивых Заглавных.

А не стишится просто потому,
что это лето — первое из равных.

* Сегодня прямо посреди проспекта Мира мною встречен Дедушка Лето.
Дедушка Лето был одет в легкую куртку, черные брюки, дачную шляпу и белую-белую бороду до самого живота. Смеющиеся глаза — хитрые, как два уворовавших курочку лисёнка. В руках он держал здоровенный, в охват диаметром, букет черемухи. Дедушка Лето улыбнулся мне всем лицом — люблю, когда так умеют — и поприветствовал неглубоким поклоном.
Я очень хочу, чтобы он не болел и всё у него было хорошо, у этого деда.

* Ахтунг! Бабский лытдыбр!
По сравнению с ноябрём-декабрём я несу чудовищные потери. Сейчас они исчисляются в семи килограммах уже неживого веса.

Жизнь прекрасна и удивительна, как восклицал товарищ Маяковский накануне самоубийства. (с)

«Как ты — вселяешься в новое сердце под ключ?
Мажешь густой полиролью свой тёртый калач?
Как тебе там — среди тёплых навозных куч —
среди приветливых кукол и юных кляч?»
Так вот стоять и думать про ассонанс,
это пологое время — что фокусник.
Каждое радио словно поёт «про нас»,
в каждом автобусе едет её двойник.

Юбки другие носит, худеет, спит
сколько положено и не кричит во сне;
«Так же, ведь так же у неё, — говорит, —
родинки — малой медведицей — на спине,
пусть она ходит в другое совсем кино,
пусть у неё новый ужин и новый зал,
так же она, утыкаясь носом в окно,
круглое пятнышко оставляет. За

это нельзя простить её — нет, никак, —
ту, что осталась на отпускных фотогра…»
Так говорит почтовым он ящикам
посереди черёмухового двора,
так говорит он качелям и турнику,
каплям, проросшим на перекладине.
Если лизнуть — не прилипнуть к ним языку.
Это, пожалуй, единственный плюс в весне.



25 мая 2009г.

* Обратный процесс: рубедо, либидо, альбедо, нигредо.

* Многое из "самого-самого" — глубоко физиологично — причём, без преувеличения; из разряда "с первого раза не проговорить даже себе".

* Сухожилие дважды выбито у кольца,
кашель сильный, грудной, как будто бы в старом фене.
Ты сидишь посреди огромного пиздеца,
представляя, как кто-то качает тебя на колене.

что-то очень лёгкое на ноги нацепив,
выпив чая и закусив бело-синим сыром,
покидаешь комнату; покидаешь квартиру
и сбегаешь по лестнице, например, на мотив

вагнеровских валькирий. вымоет день лицо,
время — восемь, время маршрутку ждать и топтаться,
цифры на часах режут время; а разобраться —
подают тебе несколько ножниц тупым концом.

В белых брюках навстречу идёт молодой. Несёт
обувную коробку и не улыбаться не может.
А в коробке шевелится, наверное, ёжик,
прямо за буквой E в названии CAMELOT.



18 мая 2009г.

А ведь помимо всего этого стишья у меня есть и Настоящая Глянцевая Работа в Офисе и за его пределами, пять дней в неделю, с 9 до 18. Правда-правда, вот доказательство.



фото (с) А. Сабакарь.

Раз пошла такая пьянка, выложу сюда ещё и стиш, который в жж не светился. Ноябрём прошлого года датирован. Обнаружила, что тут его нет и спешу, подобно природе, заполнить пустоту.

выбери нас; в каком-нибудь страшном сне
так уж и быть, обещаю тебе присниться;
в пальцах твоих так и ходят, мелькая, спицы —
саван ткут или фату, но, увы — по мне.

выбери нас; но чур не подводи итог
нашим потерям, не выводи дебет-кредит —
наш занебесный процентщик так скуп и скареден —
нас заберёт, только пеню не выплатим в срок.

выбери нас. просто нет никаких "ещё".
нет никаких других: посмотри, прошли сутки,
а точно так же тобой пахнут волосы, руки,
так же живёт твой язык на изнанке щёк.

выбери нас. посмотри — мы друг другу идём,
так мы идём, пусть слегка запинаясь — друг к другу,
что может быть прекрасней порочного круга?
разве что непроходимый порочный проём.

так идеально профиль ложится в анфас,
так ещё до восхода блестит черепица;
жадно целую в ребро, чтоб тобой напиться.
в шею дышу, чтобы в тебе укрепиться,
делай как хочешь.
но всё-таки
выбери нас.

***

голову стянет, как обручем, боль, мигрень,
спросит — нашла ты себе и тюрьму, и ровню?
горлом отвечу — "его я с младенчества помню,
он мне выравнивает мой врождённый крен".

рот гуинпленовски, полукружно сведёт —
"это и есть лопата, где все смеются?"
"это ошибка бога, прокол прокруста,
но куропатку-меня он сшибает влёт".

ноги подкосит, будто огрел хлыстом,
словно канат железный прошёл под коленом,
как в польской сказке баюкали люди полено
вместо ребёнка —
он есть.
и спасибо на том.



6 ноября 2008г.

Щёки бескровные, только дотронься — след.
Как замирается в жёлтых семнадцать лет?
Как нависает над маковкой медный таз?
Как «Пронесло бы, только бы не про нас»?
В корпусе сером, в душной палате семь
как тебе замирается — насовсем?
Если рисуешь — выставка, пел — трибьют,
пишешь – может быть, в мягком и издадут.
Плача, портрет поставят — «А был-то крут».
В блоке вечернем, конечно, покажут всем.

Только ты жив и больше не вундеркинд.
Утро, маршрут, килобайт, заголовок, лид.
Офисный день — не ярче картошки фри,
Знаю, как продолжается в двадцать три.
Новое, новое, больше, ещё новей,
сколько в рюкзак натолкано ярких дней,
сколько составлено их, сколько предстоит —
home sweet home под каждым кусточком свит.
Нет, ты не выгорел и не слетел с оси,
даже когда отваливались шасси,
вовремя говорил — «Помоги-спаси».
Жив, не подбит, не сбит.


Вот он — неновый дивный и взрослый мир,
здесь каждый первый кролик себе факир.
Чудо-ребёнок становится к тридцати
чем-то, что трудно на белых ручках нести.
Чем-то по умолчанию не в цене,
с острой лопатой между лопаток в спине.
Слишком тяжёлый, как выбросившийся кит,
он обнаруживает, что ему висеть
в чём-то, похожем на лозяную клеть.
Кроме зубов, ничего, оказалось, нет.

Мог бы подохнуть ребёнком и вечно жить.
А приходится петь.



13 мая 2009г.

Вчера я была углеходец и прыгун через костры. 500 цельсиев под пятками — и два стишка под мышкой.

Огонь, иди со мной (с)

…Так смотри, как рождают угли стоязыкого саламандра,
синим пламенем льются когти, и зелёным — косые зрачки,
весь он бликом, протуберанцем, пересвеченным ценным кадром,
гулкий бонг задевает, давит рёбра — выгнутые клинки,

Так смотри: скоро ступят другие по скруглённым углам угольев;
как меж пальцев у них раскалённый вереск тонко и зло верещит!
Если сможешь так же, то дальше — хоть в штыки иди, хоть на колья,
ты сама себе станешь древко и сама себе станешь щит.

Договор о ненападении заключая с слепящим зверем,
не гляди, не гляди под ноги — загляни за его глаза.
Если дождь упадет на угли — саламандр шипит: «Что, веришь?»
Ни кивком ответить не сможешь, ни решительно отказать.

Так молчи или пой, но громче, низким голосом, жарким, древним,
и одень свои стопы босые раскалённою чешуёй.
Шелестит саламандр — «веришь»? И в дыму москит звенит — «верю».
Чёрный край, красная дорога.
«Если веришь, иди со мной».


13 мая 2009г.

Я стараюсь выбираться на каждый девятомайский парад.

Помню парад в Канске в честь пятидесятилетия Победы. Мне девять, я заканчиваю третий класс, и через пару месяцев буду сдавать вступительные экзамены в первую Канскую прогимназию — тогда ещё про-. И это всего четырнадцать лет назад.
На мне, по периферийной моде, чёрные лосинки и бирюзовый свитер с лыжником и надписью Happy ski.
Солнце, какая-то сладкая вата, много людей. Мемориал — мама показывает мне там фамилию прадеда, грустно добавляя, что инициалы при выбивке переврали.

Нужным, необходимым мнится выбраться и посмотреть, пока живы последние. Все эти приметы дня — ордена, полевая кухня, разреветься, духовой оркестр; о, духовой оркестр, — он же вводит меня в трансовое состояние на раз-два просто.

А в этот раз гулялись до поздней ночи, сначала через потоки людей, потом через отдельные общительные, но не контактно агрессивные прослойки, песни пелись, ноги промокали, пои вертелись; а Енисей у старой набережной шумит совсем так, как будто бы оформляет речевой аппарат и вот-вот начнёт с первого слова.

Таксист прищемил мне пальцы дверью, и я поняла, что не могу кричать; могу только шептать "Откройтеоткройтеоткройте" и очень ясно думать: "Это_никогда_не_кончится_я_точно_знаю". Ничего, пара синяков, всё цело.

Из достижений выходных: мои вещи впервые стирались в стиральной машинке; я впервые наблюдала работу кухонного комбайна. Кажется, отрицать НТП уже бессмысленно.

И, да, "Коралина" славная. Правда, в проклятых очках всё такое тёмное =(

(с) Фото Иеронима.

Летать самолётами не страшно. Садиться самолётами не страшно. Страшно взлетать. Всё как в жизни — говорит Капитан Очевидность.

С 28 апреля я официально не замужем.

У тебя болят уши, ты спал час, тебе подадут не особенно дожаренное мясо, а ты думаешь об одном: о том, что самолёт, едущий по земле, везёт тебя по ней быстрее любой машины, в которой ты когда-либо бывала, и о как это великолепно, ещё пять минут взлётной полосы, пожалуйста.

Есть люди, которые на автомате начинают считать потенциальными половыми партнёрами всех, с кем интересно трепаться. И, что удивительно, по большей части трепаться с ними интересно.

Опоздав на самолёт по какой-то чудовищной расчётной нелепости, в два часа ночи мы с Женькой сидели на холодной недавно проклюнувшейся траве у аэропорта "Домодедово". В голове было ясно и чисто, туда не приходила ни одна гениальная идея по разрешению ситуации: все гениальные идеи разбивались о то, что мы катастрофически за городом, и ночь, и шестьдесят рублей в кармане потрачены на поллитра минералки. Как всё-таки хорошо, что помощь умеет приходить извне.

Мне здесь ещё хочется написать про слёзы очищающие, про то, что я научилась верить и прощать, а ещё про то, что бескормица иногда полезна. Но это будут совсем недопустимые словоупотребления, поэтому я тут просто вымолчусь.



(с) Фото мадам Пинс.

Напоследок — георгин продеть в пиджак (для колорита),
хладнокровно убедиться, всё ли взял,
расплатиться. С персоналом попрощаться деловито.
Спину выгнуть, как виконт какой-нибудь. И на вокзал.

Ни трагедий, ни проклятий переменчивому счастью.
Натурально, всё обман в пыли земной.
Вот и лошадь — то ли цифрой обманула, то ли мастью:
вороная, шла под номером седьмым, пришла седьмой.

Не воротишь... заигрался, перегнул насчёт виконтства.
Постояльцем угодил не ко двору.
Хорошо хоть из хозяев ни с одним не свёл знакомства.
Извиняться напоследок не пойду ни к одному.

Честный недруг, уличив меня во вздоре и сумбуре,
с донесеньем не спеши на телеграф:
хоть и честный, а в моей наверняка ты не был шкуре.
Кто бы ни был, если судишь по себе, не будешь прав.

То не горе, что тяжёл исход. Беда, что предсказуем.
Рюмка рому - и в туман без пиджака...
Знаешь, честный, мало мы с тобой кого интересуем.
Колеснице что хозяина везти, что чужака.

В ювелирном, где задёшево чеканят на браслетах,
что закажешь, — закажу семёрку треф.
И отчалю без оглядки. Либо всё же напоследок
оглядевшись, но диковин за бортом не усмотрев.

А ведь мог бы шапито в конце придумать с циркачами,
позументы из того, что под рукой,
и циркачку (с чересчур, пожалуй, чёрными очами),
и другое... Но тогда бы и сюжет возник другой.



(с) Михаил Щербаков

Фёдор Михалыч, приёмщик цветного лома.
Маргарет, умирающая не дома.
Мальчики — с ветерком, не по той полосе —
небо хранит их всех.
Не доживают до третьего юбилея,
гнут лебединую песню, лебяжью шею,
держат лицо, реализуют буллит —
небо их всех хранит.
Девочка, девушка, женщина, бабушка Лена.
Те, кто вернулся домой из японского плена.
Вечно мёртвых и временно, но живых —
небо хранит их.
Где-то, я знаю, имеется долгий ящик,
связь между настоящим и настоящим,
там, аккуратным почерком, бисером по росе,
небо хранит нас всех.



20 апреля 2009г.

Детство — это "Босоногий Гэн", и "Сеча при Керженце", и "Потец".

И на похоронах дедушки, второго бабушкиного мужа, я сижу возле гроба, мне совсем не страшно, потому что мне года четыре, и разглядываю октябрятский значок. На нём кудрявый Ленин, конечно, и он кажется мне небесно, непостижимо красивым.

Похоронное, опять же, и очень яркое: мне одиннадцать, кузине 9. Мы закапываем в самом дальнем углу прабабушкиного сада её серебряный крестик. Сегодня бабушку хоронят, и этот крестик — её второй, ненужный, "с собой" ей надевают золотой. Кажется. Логику обряда, увы, не восстановлю, но инстинктивно понимаю.

Мне пять. Весна, кажется. Сегодня мне купили первые в моей жизни комиксы, но об этом я узнаю часом позже, а вот сейчас мама забрала меня из детского сада пораньше, и ведёт к дому, который находится через двор от садика. Слева от немощёной дороги стоит высокий красивый человек в джинсах, кожанке и вихре на лбу. Ему нет тридцати, и у него моя улыбка. Это мой отец, и я осознанно вижу его в первый раз в жизни (и в последний на последующие 16 лет). Меня не предупреждали о нём — это был сюрприз, но я узнаю сразу же.

Мне около двух. Я разбиваю губу о белый стол в яслях. Много крови тогда, шрам на губе сейчас.

Мне семь. Лето перед вторым классом. Вечер. Я решаю не учить таблицу умножения, и это (я сейчас не шучу) определяет всё моё дальнейшее отношение к учёбе. Вместо этого я залезаю на яблоню, являющую мне чудеса селекции и хрупкость сущего: от ствола отваливается огромный шмат коры, за которым сидит слишком крупный для этих мест паук. Паук смотрит на меня, я помню, смотрит. Я лечу вниз. В доме, куда я прибегаю просить утешения, все смотрят громкое индийское кино.

За то, что только раз в году бывает секс!

Трубочки, те самые, с кремом, которые, если не уследить и укусить как следует (а всегда так и происходило) непременно вылезут с обратной стороны круглым белым языком — сейчас мало того что имеют Не Тот вкус, так и ещё (о ужас, о святотатство) выпускаются с варёной сгущёнкой внутрях. Нет, вы поймите, я люблю варёную сгущёнку. Но должны же быть рамки!

***

Именование того или иного персонажа "человечком" способно вызвать у меня долгоиграющее отторжение как по отношению к объекту, так и по отношению к субъекту именования.

***

Население улицы Калинина, где я сейчас имею счастье проживать, по большей части заставляет меня задаваться одним вопросом: "Неужели их рожали живые женщины, ждали их появления, гладили их по маковке, кормили грудью; они говорили свои первые слова, тянули ручки с пухлостями и перетяжками к игрушкам?" Но, что тоже характерно, этот автотранспортный район,незаасфальтированный, захваченный не отстреливаемыми тут псами, с его косыми двухэтажками, с его техникумами для детей подземелья, складами, промзонами и войсковыми частями, со всеми этими шапками, держащимися у подростков на невидимом роге на затылке, с даже не ручьями, текущими откуда-то с гор, фигушки — с весенними, натурально, реками, перекрывающими пешеходные пути — этот район имеет отчётливый оттенок поселковости. Не-современности. В хорошем смысле. Дворики. Знающие друг друга соседи. Беби-бум, покинувший престижные районы и именно в "сложной-экономической-ситуации" переселившийся сюда (а может, и не уходивший отсюда). Комары, почти вымершие в остальном Красноярске как вид. Ага.

Такие дела.

пробуй пальцами затылок мне, пробуй,
это лучшее занятие в пробке,
выводи на рюкзаке ногтем ромбы,
задевай на куртке синие клёпки.

как автобус нас друг к другу бросает! —
будто хочет по салону рассеять.
черепаховый запазушный заяц,
я качаюсь, прижимаясь сильнее.

представительская незачем «Волга»
нам.
мы в пробке.
пробка — очень большая.
пусть водитель едет долго-предолго,
на дороге ямы не объезжая.



27 марта 2009г.

Диво ль, что тропы мои кривы —
прошивает их волна.
Просто я перманентно иду «на вы»
и совсем не умею — «на».

Раз уж я всё равно выстреливаю нестихотворными постами.

А скажите мне что-то, что всегда/не всегда могли/хотели сказать мне, но ноги не доходили, а язык при случае вдруг начинал петрифицироваться или притворяться куском тихого свинца. Нелицеприятное и честное можно и нужно =)
Или спросите — и отвечено будет.

Комменты скрыты.

Я бы так многое спросила у своих бабушек.

Что они любили, что мечтали сфотографировать, куда хотели поехать, как таскали меня малышом по каким-нибудь важным делам, не могя оставить дома. Похихикать над какой-нибудь глупостью и двусмысленностью.

Послушать.

Потребность — получить дозу бабушки, будучи уже "взрослой деткой", а не в том солнечном возрасте, когда социальные роли в мире поделены на "я" и "весь остальной мир, который призван делать мне хорошо".

Но вот незадача — у меня нет ни одной.)

Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин.© В.П.

Допустим, ребёнку пять-шесть. Семь.

Ребёнок в соответствующей возрасту степени (или немножко больше) владеет родной речью, азами детской логики, а также столовыми приборами и искусством детской манипуляции. Умеет читать, писать печатными буквами и переводить цветную бумагу и одежду.

И до него потихоньку, а может, сразу и жёстко, доходит: то, что говорилось им о себе повторяемыми за роднёй фразами — или ему о нём — или же проходило по заднему плану по умолчанию раньше — правда, правда, и при этом — правда про него.

( тык )

Да, среди прочего сомнительного я балуюсь сомнительными частушками.

*
Опасайтесь мастеров
пуще пушек и стволов:
когда я гуляла с Йодой,
он сломал мне пять ребров!

*
Как у Йоды под плащом
сильный торс увит плющом,
ибо быть должна загадка
в мастере при прочем чём.

*
Чёрны парни, говорят,
ласковые с леди:
любят сорок раз подряд!
Приходи, Дарт Вейдер!