Детство — это "Босоногий Гэн", и "Сеча при Керженце", и "Потец".

И на похоронах дедушки, второго бабушкиного мужа, я сижу возле гроба, мне совсем не страшно, потому что мне года четыре, и разглядываю октябрятский значок. На нём кудрявый Ленин, конечно, и он кажется мне небесно, непостижимо красивым.

Похоронное, опять же, и очень яркое: мне одиннадцать, кузине 9. Мы закапываем в самом дальнем углу прабабушкиного сада её серебряный крестик. Сегодня бабушку хоронят, и этот крестик — её второй, ненужный, "с собой" ей надевают золотой. Кажется. Логику обряда, увы, не восстановлю, но инстинктивно понимаю.

Мне пять. Весна, кажется. Сегодня мне купили первые в моей жизни комиксы, но об этом я узнаю часом позже, а вот сейчас мама забрала меня из детского сада пораньше, и ведёт к дому, который находится через двор от садика. Слева от немощёной дороги стоит высокий красивый человек в джинсах, кожанке и вихре на лбу. Ему нет тридцати, и у него моя улыбка. Это мой отец, и я осознанно вижу его в первый раз в жизни (и в последний на последующие 16 лет). Меня не предупреждали о нём — это был сюрприз, но я узнаю сразу же.

Мне около двух. Я разбиваю губу о белый стол в яслях. Много крови тогда, шрам на губе сейчас.

Мне семь. Лето перед вторым классом. Вечер. Я решаю не учить таблицу умножения, и это (я сейчас не шучу) определяет всё моё дальнейшее отношение к учёбе. Вместо этого я залезаю на яблоню, являющую мне чудеса селекции и хрупкость сущего: от ствола отваливается огромный шмат коры, за которым сидит слишком крупный для этих мест паук. Паук смотрит на меня, я помню, смотрит. Я лечу вниз. В доме, куда я прибегаю просить утешения, все смотрят громкое индийское кино.