...и всё не в фокусе, в том числе Ганеша, ниспосылающий этим двоим свой Ом.)

* Анаграммирование — одно из лучших занятий в утренней пробке. Так, скучная вывеска "ПРОДУКТЫ" превращается в усталый полувыдох программиста: "Урод ты, ПК!"

* В первый раз в жизни меня со спутником в состоянии "до трезвости пара метров ёмкостей, поставленных одна на другую" запеленговал наряд милиции. Запеленговав, доставил до ближайшей к дому точки по их маршруту и пожелал доброго вечера.

* Единственный объёмный персонаж "Книги мастеров" — каменюка Ян-гул. Выбор между Простоиваном в розовой помаде и монголоподобным благородным куском гранита с длинным и, когда надо, раздваивающимся мечом, кажется, очевиден.

* Мои киновкусы были травмированы сформированы в 5 тире 8 лет несколькими лентами разной степени тяжести. Ленты эти показывали по "5 каналу" — до сих пор единственному местному каналу города Канска. О, богоблагодатное время, о 1990-1991-1992 годы, когда канал этот шёл в тестовом режиме, и кто-то (явно неравнодушный к трэш-хоррору и Джонни Деппу) в совершенно непредсказуемое время суток вдруг начинал показывать прекрасное.

Вот эти ленты:
"Лабиринт"
"Кошмар на улице Вязов"
"Эдвард Руки-Ножницы"
"Зубастики"
"Плакса"

...а также смешной и страшный легион, про который и не вспомнишь ничего, кроме отдельных восхитительных моментов: огромный комар, забравшись в палатку, высасывает кровь из занимающейся сексом парочки; несколько мертвецов в парадной одежде идут на героиню из телеэкрана — и нет, выдергивание из розетки шнура не помогает, и куда там "Звонку".

А "Плаксу" я пересмотрела позавчера впервые за, кажется, лет 16. Не фильм, а густая, концентрированная радость — ещё радостнее, чем тогда, отож. И Игги Поп моется большой щёткой в тазике. И обламывает только перевод "чистюли и грязнули", а ведь все правильные дети 90-х помнят: "пижоны и крутые".

* Так и не поиграю, видимо, в "Мор. Утопию" по-человечески. Если в прошлый раз она висла в определенном месте, то в этот она отказывается воспроизводить звуки. Тормошение системника, целование колонок и призыв ко всем микросхемам не помогают.

* Я — Феникс в шарфике, и только скажите мне что-нибудь про ЛЭТ.

фото © женщины-енота
игрушка эксклюзивно предоставлена выхухолью в жабо

Честно уворовала идею у Светы ЯнделЪ.

У меня сентябрьское обвострение. Я хочу учиться.
Научите меня чему-нибудь, чего я точно/неточно не знаю.
Специфической хитрости.
Ноу-хау в любой области.
Простому и вкусному рецепту.
Непростому и результативному действию.

Спасибо.

Что делает историю?

Историю делает решение поехать в выходные к чертям на рога.
Историю делают билеты в кино, которые жалко выбросить, записки, которые уже давно врут, фенечки, которые никто уже не будет чинить.

Историю делают вот эти фотографии, которые ты сейчас сливаешь на жёсткий диск и загружаешь в сеть.

Моя история — она и в этих кадрах тоже.

( открыть альбом: Бабуля )

Сбитый машиной чёрный котёнок-подросток, которого по всему его телу переехало колесо — вот он кричит как ребёнок. А потом его змейкой, змейкой подбрасывает почти на метр в высоту. Раз, другой, третий, кажется, бесконечной исступлённой волной. Женщины закрывают рты почему-то напряжёнными, растопыренными пальцами.

Лучшее лекарство от того, чтобы, например, попусту трепать слово "агония".

Я пытаюсь вывернуть воображение и придумать хоть что-либо, повергающее меня в большую печаль по былому, чем квартира, где были прожиты первые 19 лет, сейчас без ремонта и жильцов потихоньку приходящая в запустение.
Хожу среди вещей, пытаюсь класть их на место: ведь все они, все когда-то были важными, вот ведь штука, их ценили, не выбрасывали, берегли; а теперь разъехались и не взяли с собой.
"А как же мы?" — тянут руки-замочки цветные браслеты, носившиеся на первом курсе, "што-што?" — шелестят книжки, ахают и постукивают, будто костяшками пальцев никому не нужные диски, кассеты. Радостно стучат о стол вымытые кружки и тарелки, тоскливо смотрит из посудного шкафа пыльный треснувший стакан, куда больше ничего не нальют — а был красавец, желтый, с нарисованными дольками лимона и пузырьками. Мы с мамой встречали новый 1998 год и наливали в него и его брата-аналога колу, а краешки украсили сахаром.

В такие моменты мне так хочется уметь рассказать, какое у меня внутри от всех этих вещей, которые хотят на ручки, от этого стылого дома, который радостно оживает и покряхтывает, стоит только заполнить его запахом еды или набросать своих теплых одежд.

P.S. Трепещите, соционики: я Наполеон.
*нервно поправляя завязанные за спиной рукава*

И кренит голову — гружёную корму,
но говоришь — с Устойчивых Заглавных.

А не стишится просто потому,
что это лето — первое из равных.

* Сегодня прямо посреди проспекта Мира мною встречен Дедушка Лето.
Дедушка Лето был одет в легкую куртку, черные брюки, дачную шляпу и белую-белую бороду до самого живота. Смеющиеся глаза — хитрые, как два уворовавших курочку лисёнка. В руках он держал здоровенный, в охват диаметром, букет черемухи. Дедушка Лето улыбнулся мне всем лицом — люблю, когда так умеют — и поприветствовал неглубоким поклоном.
Я очень хочу, чтобы он не болел и всё у него было хорошо, у этого деда.

* Ахтунг! Бабский лытдыбр!
По сравнению с ноябрём-декабрём я несу чудовищные потери. Сейчас они исчисляются в семи килограммах уже неживого веса.

Жизнь прекрасна и удивительна, как восклицал товарищ Маяковский накануне самоубийства. (с)

* Обратный процесс: рубедо, либидо, альбедо, нигредо.

* Многое из "самого-самого" — глубоко физиологично — причём, без преувеличения; из разряда "с первого раза не проговорить даже себе".

* Сухожилие дважды выбито у кольца,
кашель сильный, грудной, как будто бы в старом фене.
Ты сидишь посреди огромного пиздеца,
представляя, как кто-то качает тебя на колене.

А ведь помимо всего этого стишья у меня есть и Настоящая Глянцевая Работа в Офисе и за его пределами, пять дней в неделю, с 9 до 18. Правда-правда, вот доказательство.



фото (с) А. Сабакарь.

Вчера я была углеходец и прыгун через костры. 500 цельсиев под пятками — и два стишка под мышкой.

Огонь, иди со мной (с)

…Так смотри, как рождают угли стоязыкого саламандра,
синим пламенем льются когти, и зелёным — косые зрачки,
весь он бликом, протуберанцем, пересвеченным ценным кадром,
гулкий бонг задевает, давит рёбра — выгнутые клинки,

Так смотри: скоро ступят другие по скруглённым углам угольев;
как меж пальцев у них раскалённый вереск тонко и зло верещит!
Если сможешь так же, то дальше — хоть в штыки иди, хоть на колья,
ты сама себе станешь древко и сама себе станешь щит.

Договор о ненападении заключая с слепящим зверем,
не гляди, не гляди под ноги — загляни за его глаза.
Если дождь упадет на угли — саламандр шипит: «Что, веришь?»
Ни кивком ответить не сможешь, ни решительно отказать.

Так молчи или пой, но громче, низким голосом, жарким, древним,
и одень свои стопы босые раскалённою чешуёй.
Шелестит саламандр — «веришь»? И в дыму москит звенит — «верю».
Чёрный край, красная дорога.
«Если веришь, иди со мной».


13 мая 2009г.

Я стараюсь выбираться на каждый девятомайский парад.

Помню парад в Канске в честь пятидесятилетия Победы. Мне девять, я заканчиваю третий класс, и через пару месяцев буду сдавать вступительные экзамены в первую Канскую прогимназию — тогда ещё про-. И это всего четырнадцать лет назад.
На мне, по периферийной моде, чёрные лосинки и бирюзовый свитер с лыжником и надписью Happy ski.
Солнце, какая-то сладкая вата, много людей. Мемориал — мама показывает мне там фамилию прадеда, грустно добавляя, что инициалы при выбивке переврали.

Нужным, необходимым мнится выбраться и посмотреть, пока живы последние. Все эти приметы дня — ордена, полевая кухня, разреветься, духовой оркестр; о, духовой оркестр, — он же вводит меня в трансовое состояние на раз-два просто.

А в этот раз гулялись до поздней ночи, сначала через потоки людей, потом через отдельные общительные, но не контактно агрессивные прослойки, песни пелись, ноги промокали, пои вертелись; а Енисей у старой набережной шумит совсем так, как будто бы оформляет речевой аппарат и вот-вот начнёт с первого слова.

Таксист прищемил мне пальцы дверью, и я поняла, что не могу кричать; могу только шептать "Откройтеоткройтеоткройте" и очень ясно думать: "Это_никогда_не_кончится_я_точно_знаю". Ничего, пара синяков, всё цело.

Из достижений выходных: мои вещи впервые стирались в стиральной машинке; я впервые наблюдала работу кухонного комбайна. Кажется, отрицать НТП уже бессмысленно.

И, да, "Коралина" славная. Правда, в проклятых очках всё такое тёмное =(

(с) Фото Иеронима.

Летать самолётами не страшно. Садиться самолётами не страшно. Страшно взлетать. Всё как в жизни — говорит Капитан Очевидность.

С 28 апреля я официально не замужем.

У тебя болят уши, ты спал час, тебе подадут не особенно дожаренное мясо, а ты думаешь об одном: о том, что самолёт, едущий по земле, везёт тебя по ней быстрее любой машины, в которой ты когда-либо бывала, и о как это великолепно, ещё пять минут взлётной полосы, пожалуйста.

Есть люди, которые на автомате начинают считать потенциальными половыми партнёрами всех, с кем интересно трепаться. И, что удивительно, по большей части трепаться с ними интересно.

Опоздав на самолёт по какой-то чудовищной расчётной нелепости, в два часа ночи мы с Женькой сидели на холодной недавно проклюнувшейся траве у аэропорта "Домодедово". В голове было ясно и чисто, туда не приходила ни одна гениальная идея по разрешению ситуации: все гениальные идеи разбивались о то, что мы катастрофически за городом, и ночь, и шестьдесят рублей в кармане потрачены на поллитра минералки. Как всё-таки хорошо, что помощь умеет приходить извне.

Мне здесь ещё хочется написать про слёзы очищающие, про то, что я научилась верить и прощать, а ещё про то, что бескормица иногда полезна. Но это будут совсем недопустимые словоупотребления, поэтому я тут просто вымолчусь.



(с) Фото мадам Пинс.

Напоследок — георгин продеть в пиджак (для колорита),
хладнокровно убедиться, всё ли взял,
расплатиться. С персоналом попрощаться деловито.
Спину выгнуть, как виконт какой-нибудь. И на вокзал.

Ни трагедий, ни проклятий переменчивому счастью.
Натурально, всё обман в пыли земной.
Вот и лошадь — то ли цифрой обманула, то ли мастью:
вороная, шла под номером седьмым, пришла седьмой.

Не воротишь... заигрался, перегнул насчёт виконтства.
Постояльцем угодил не ко двору.
Хорошо хоть из хозяев ни с одним не свёл знакомства.
Извиняться напоследок не пойду ни к одному.

Честный недруг, уличив меня во вздоре и сумбуре,
с донесеньем не спеши на телеграф:
хоть и честный, а в моей наверняка ты не был шкуре.
Кто бы ни был, если судишь по себе, не будешь прав.

То не горе, что тяжёл исход. Беда, что предсказуем.
Рюмка рому - и в туман без пиджака...
Знаешь, честный, мало мы с тобой кого интересуем.
Колеснице что хозяина везти, что чужака.

В ювелирном, где задёшево чеканят на браслетах,
что закажешь, — закажу семёрку треф.
И отчалю без оглядки. Либо всё же напоследок
оглядевшись, но диковин за бортом не усмотрев.

А ведь мог бы шапито в конце придумать с циркачами,
позументы из того, что под рукой,
и циркачку (с чересчур, пожалуй, чёрными очами),
и другое... Но тогда бы и сюжет возник другой.



(с) Михаил Щербаков

Детство — это "Босоногий Гэн", и "Сеча при Керженце", и "Потец".

И на похоронах дедушки, второго бабушкиного мужа, я сижу возле гроба, мне совсем не страшно, потому что мне года четыре, и разглядываю октябрятский значок. На нём кудрявый Ленин, конечно, и он кажется мне небесно, непостижимо красивым.

Похоронное, опять же, и очень яркое: мне одиннадцать, кузине 9. Мы закапываем в самом дальнем углу прабабушкиного сада её серебряный крестик. Сегодня бабушку хоронят, и этот крестик — её второй, ненужный, "с собой" ей надевают золотой. Кажется. Логику обряда, увы, не восстановлю, но инстинктивно понимаю.

Мне пять. Весна, кажется. Сегодня мне купили первые в моей жизни комиксы, но об этом я узнаю часом позже, а вот сейчас мама забрала меня из детского сада пораньше, и ведёт к дому, который находится через двор от садика. Слева от немощёной дороги стоит высокий красивый человек в джинсах, кожанке и вихре на лбу. Ему нет тридцати, и у него моя улыбка. Это мой отец, и я осознанно вижу его в первый раз в жизни (и в последний на последующие 16 лет). Меня не предупреждали о нём — это был сюрприз, но я узнаю сразу же.

Мне около двух. Я разбиваю губу о белый стол в яслях. Много крови тогда, шрам на губе сейчас.

Мне семь. Лето перед вторым классом. Вечер. Я решаю не учить таблицу умножения, и это (я сейчас не шучу) определяет всё моё дальнейшее отношение к учёбе. Вместо этого я залезаю на яблоню, являющую мне чудеса селекции и хрупкость сущего: от ствола отваливается огромный шмат коры, за которым сидит слишком крупный для этих мест паук. Паук смотрит на меня, я помню, смотрит. Я лечу вниз. В доме, куда я прибегаю просить утешения, все смотрят громкое индийское кино.

Трубочки, те самые, с кремом, которые, если не уследить и укусить как следует (а всегда так и происходило) непременно вылезут с обратной стороны круглым белым языком — сейчас мало того что имеют Не Тот вкус, так и ещё (о ужас, о святотатство) выпускаются с варёной сгущёнкой внутрях. Нет, вы поймите, я люблю варёную сгущёнку. Но должны же быть рамки!

***

Именование того или иного персонажа "человечком" способно вызвать у меня долгоиграющее отторжение как по отношению к объекту, так и по отношению к субъекту именования.

***

Население улицы Калинина, где я сейчас имею счастье проживать, по большей части заставляет меня задаваться одним вопросом: "Неужели их рожали живые женщины, ждали их появления, гладили их по маковке, кормили грудью; они говорили свои первые слова, тянули ручки с пухлостями и перетяжками к игрушкам?" Но, что тоже характерно, этот автотранспортный район,незаасфальтированный, захваченный не отстреливаемыми тут псами, с его косыми двухэтажками, с его техникумами для детей подземелья, складами, промзонами и войсковыми частями, со всеми этими шапками, держащимися у подростков на невидимом роге на затылке, с даже не ручьями, текущими откуда-то с гор, фигушки — с весенними, натурально, реками, перекрывающими пешеходные пути — этот район имеет отчётливый оттенок поселковости. Не-современности. В хорошем смысле. Дворики. Знающие друг друга соседи. Беби-бум, покинувший престижные районы и именно в "сложной-экономической-ситуации" переселившийся сюда (а может, и не уходивший отсюда). Комары, почти вымершие в остальном Красноярске как вид. Ага.

Такие дела.

Раз уж я всё равно выстреливаю нестихотворными постами.

А скажите мне что-то, что всегда/не всегда могли/хотели сказать мне, но ноги не доходили, а язык при случае вдруг начинал петрифицироваться или притворяться куском тихого свинца. Нелицеприятное и честное можно и нужно =)
Или спросите — и отвечено будет.

Комменты скрыты.

Я бы так многое спросила у своих бабушек.

Что они любили, что мечтали сфотографировать, куда хотели поехать, как таскали меня малышом по каким-нибудь важным делам, не могя оставить дома. Похихикать над какой-нибудь глупостью и двусмысленностью.

Послушать.

Потребность — получить дозу бабушки, будучи уже "взрослой деткой", а не в том солнечном возрасте, когда социальные роли в мире поделены на "я" и "весь остальной мир, который призван делать мне хорошо".

Но вот незадача — у меня нет ни одной.)

Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин.© В.П.

Допустим, ребёнку пять-шесть. Семь.

Ребёнок в соответствующей возрасту степени (или немножко больше) владеет родной речью, азами детской логики, а также столовыми приборами и искусством детской манипуляции. Умеет читать, писать печатными буквами и переводить цветную бумагу и одежду.

И до него потихоньку, а может, сразу и жёстко, доходит: то, что говорилось им о себе повторяемыми за роднёй фразами — или ему о нём — или же проходило по заднему плану по умолчанию раньше — правда, правда, и при этом — правда про него.

( тык )