Узнаёшь, что меняться в лице — дело дня плюс ночи,
больше нового узнаёшь, что-то раскурочив
(новый ракурс деталей, знаете ли, и прочее),
всё на свете обстоит так, а не иначе.

Узнаёшь, что сценарии жизни насквозь линейны,
как телескопический рог домашней антенны,
что они не похожи на рыжий рисунок из хенны,
нанесённый женщиной в джинсах тебе на ладони.

Узнаёшь вот (как будто кто лобовое вытер),
что ромашка — не только вкусно, но спазмолитик,
что крапива — не только жжётся, но спазмолитик,
они обе легко помещаются в фильтр-пакетик.


14 ноября 2009г.

Здравствуй, ну здравствуй, Эрнесто Че,
борода, беретка и пять лучей,
ни морщины на беспокойном лбу,
вылетают вода и огонь в трубу.

Солнце жарит, Ортегин звучит катрен
из айпода: Гевара — хороший бренд
для футболок и кружек в корпоратив,
видно, это на деле и есть long live,

наступающий сразу же после live fast,
черно-белой открытки от ИТАР-ТАСС
(принимая пулю, не думай о том,
что ты станешь самым попсовым принтом).

Голубей и повстанцев, глаза лишь прикрыв, присню.
«Куба Либре» — самый дешёвый коктейль в меню.


13 ноября 2009г.

Состоит всё из слов, из печатной чечётки букв,
суммы пауз значительных. Но я отмечу, однако,
невысказываемое: пахнет жареный лук;
вот идут по дороге старик, и его собака,
и его коза — этим завтра втроём не пройти;
вот всплывают чешуйки в рыбацкой густой ушице;
вот смертельно хочется кофе от трёх до пяти;
вот синице желается драться и петушиться —
и уже замечаешь: на гузке есть радужный хвост;
вот, дрожа, обернулись на незнакомый звук вы;
вот, несказанный, в горле распоркой встал праздничный тост.

Впрочем, всё это тоже превращаемо в буквы.


5 ноября 2009г.

P.S. Бог ты мой, какой, оказывается, Евгений Клюев великолепный поэт, благословляю КРЯКК за приобретение мною его первого печатного сборника стихов (немножко их вот тут: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2007/11/kl5.html ).
Ни за что не сказала бы этого по его прозе — отличному учебнику слова, акробатическому, эквилибристическому лингвистическому КВНу — но не более.
А тут — просто паровозный свет в лицо, и нет сил сойти с рельсов.

Эти рифмы не стоят выеденного нутра.

Но от них ясней просыпаешься по утрам,
хоть пустяк для чернильной иголки — всего лишить,
но зато ты искусно ей вышит, а не пришит.
То ли застят софиты глаза, то ли вправду пуст
зал, где раньше сидели и дворник, и змееуст,
ты стоял перед ними безгласен, а все ушли —
чудеса как из крана открытого потекли.
Это фокусы для героев (и самых крутых) —
льёшь на сцену кислотный дождь, а растут цветы.
На куски покромсают в ящике — погоди,
ни царапины не останется на груди.
Орхидеями прорастёт акробатский шест,
убегут из цилиндра все зайцы в запретный лес.
Если семь дней и семь ночей за ними идти,
то удастся ещё пару слов для стихов найти.
Потирая ушиб, комариный чеша укус,
от тебя отстанут и дворник, и змееуст.

Никого. И с манжет цветной облетает мел.
Да, да, да,
ты именно этого и хотел.



21 октября 2009г.

А горячий камень похож на его предплечье:
И почти шевелится, и обрастает кожей.
Мы обещаны только, мы даже ещё не венчаны,
Но одно бьётся между пальцев и строк — нам можно.

Сколь угодно мешай во рту отговорки с водками,
Воспевай свою боль, идеализируй запреты —
Но пройти по городу за руки, рядом — вот как мы —
Это много дороже. Непередаваемо это.

Это раньше молчали в подушки, носили латы,
А теперь можно бегать одетыми в полотенце.
Просто можно. Дойти до набережной к закату
и устроить себе сад камней, снятых прямо с сердца.



29 сентября 2009г.

Радужную пружину в руках качать
В варежку на резинке совать тамагочи
Есть еще такие цветные маленькие печати
Взрывающиеся леденцы на язык
Турецкие. Нравятся очень

Жалко вот, нет цветных валенок, честное слово
Хоть бы наклейка сегодня попалась новая

Юбки с запахом и капоры из ангоры
Мама, дай на морожено и на ловис
Вечером «Сансет-бич», днем неудобно повторы
Рыбка-ТВ, ловись на антенну из банок
И рыбка ловится

Дневник в цветном полиэтилене первого сентября
Надпись на извёстке в подъезде – я (сердечко) тебя

Руки одна на другую, встаньте со своего места
Хоть и брелок в мизинец, а всё же ножик
Тетради с «Днем Победы» на зеленой обложке

Ни у кого не будет такого детства.
Даже приятно, что его быть не может.



24 сентября 2009г.

Ну куда же вы делись, цветные мои слова,
Разве вам обязательно нужно, чтоб было больно?
Вы прошли со мной шесть палат и девятый вал,
А уходите прямо с праздничного застолья.
Буквы не уложить, не связать ни в один формат,
Не приделать к ним радости, рыка, стыда и срама.

Что теперь? Как в младенчестве, формировать аппарат
Речевой, вспоминая азы:
каша
небо
мама.



18 сентября 2009г.

Остановка. И дверь открыта в последнем вагоне.
Пять утра по местному. С добрым, стало быть, утром.
Солнце в рваной лиловой вате уже не тонет.
Пахнет росами, медуницами и мазутом.
Проводник заливает: домой он ездит, как будто,
на лиловом большом ослепительном монорельсе.
А его собеседник окно протирает в утро
безымянным, который отныне чуть больше весит.



9 сентября 2009г.

Просыпаешься от убедительной пустоты
Что-то вроде скреблось, да только в сончас не влезло
И болит-то не тут, а в северной части комнаты
Там, наверное, хотели поставить кресло

Здесь утюг упал, здесь не кричали – с какой бы стати нам
Слева направо в окне: шмель, оса и бражник
Здесь лежит, но не подходит диванным вмятинам
Ничего из этого больше, конечно, не важно
Ничего, говорю, уже не настолько важно



8 сентября 2009г.

Если б я мальчик (допустим) была —
в джинсах, конечно, без майки,
не брилась бы, «Шеридан» не пила,
мяла в ладони бы гайки.

О, какой мальчик была бы – горд,
неколебим, как катет! —
выучила бы четвёртый аккорд
и заявилась бы к Кате.

«Вот мой мужской — не стесняйся, гляди! –
я б ей сказала (практически
все перекрыв к отступленью пути) —
ум аналитический!».



28 августа 2009г.

Обходи, мой друг, этих девушек не дыша,
положи на лёгкое сердце гранитный шар,
не вяжи с ними лыка, бесед или брачных уз —
человек ты хороший. Зачем тебе этот блюз?

Как они выводить могут ноты, как говорить
и оставить, смотреть, как потом у тебя болит,
приходить и заглядывать в сумрачные глаза —
убедиться, что жизни нет после них. Сказать

по всей правде, ты тупо сидишь и ждёшь,
когда снова почувствуешь музыку, боль и дрожь,
как удовлетворённо наденут они каблуки,
вертолётик кленовый оставив у вешалки.


14 августа 2009г.

Кормишь её конфетой, поишь её коньяком.
Вспомни: когда-то был вовсе,
вовсе —
совсем
не знаком.

Сколько сквозных совпадений: машина не подошла,
Анна забыла о масле, босс вызывал на дела,
паре знакомых польку мир станцевал иной —

чтобы вы обнимались,
чувствуя
лето
спиной.



6 августа 2009г.

что за прошлый век – мы встречаемся только в концерте,
я под руку со спутником, возле тебя – звери, дети,
не береза я – ни тянуть к тебе тонкие ветви,
ни клонить к тебе крепкий, но исцарапанный ствол,
но умею уже тебя узнавать на фото,
знаю приблизительно, с кем ты, когда ты, кто ты,
у тебя есть ключи и пароли, но вот ведь, вот ведь –
ты не знаешь, что надо взламывать фаервол.

через год

завтра, завтра мы встретимся – я уроню перчатку,
буду угощаться при всех кукурузным початком,
расскажу кому-то громко стишок про зайчаток –
тот, в котором четыре наследника и некто дочь.
ты подумаешь – это не девочка, а удача,
та случайность, которая привела её, значит,
что-то значит.
поднимешь перчатку, догадливый мальчик.
спросишь имя.
и я ответить буду не прочь.



2 июля 2009г.

Воют качели. Старый квадратный двор.
Спички дают тополиному пуху бой.
Пробует на балконе меха баянист.

Эти ч/б эпизоды поставь на повтор.
Я слышу голос и я иду за тобой.
Я слышу голос и представляю – ты чист,

радужен, персиков, невыразимо худ.
В зове твоем – альпийское лето, вода.
В зове твоем – четыреста дней в году.

То-то все люди платочки к глазам прижмут,
то-то за шторы попрячутся все, когда,
я на твой зов приду,
за тобой
приду.



26 июня 2009г.

И кренит голову — гружёную корму,
но говоришь — с Устойчивых Заглавных.

А не стишится просто потому,
что это лето — первое из равных.

«Как ты — вселяешься в новое сердце под ключ?
Мажешь густой полиролью свой тёртый калач?
Как тебе там — среди тёплых навозных куч —
среди приветливых кукол и юных кляч?»
Так вот стоять и думать про ассонанс,
это пологое время — что фокусник.
Каждое радио словно поёт «про нас»,
в каждом автобусе едет её двойник.

Юбки другие носит, худеет, спит
сколько положено и не кричит во сне;
«Так же, ведь так же у неё, — говорит, —
родинки — малой медведицей — на спине,
пусть она ходит в другое совсем кино,
пусть у неё новый ужин и новый зал,
так же она, утыкаясь носом в окно,
круглое пятнышко оставляет. За

это нельзя простить её — нет, никак, —
ту, что осталась на отпускных фотогра…»
Так говорит почтовым он ящикам
посереди черёмухового двора,
так говорит он качелям и турнику,
каплям, проросшим на перекладине.
Если лизнуть — не прилипнуть к ним языку.
Это, пожалуй, единственный плюс в весне.



25 мая 2009г.

что-то очень лёгкое на ноги нацепив,
выпив чая и закусив бело-синим сыром,
покидаешь комнату; покидаешь квартиру
и сбегаешь по лестнице, например, на мотив

вагнеровских валькирий. вымоет день лицо,
время — восемь, время маршрутку ждать и топтаться,
цифры на часах режут время; а разобраться —
подают тебе несколько ножниц тупым концом.

В белых брюках навстречу идёт молодой. Несёт
обувную коробку и не улыбаться не может.
А в коробке шевелится, наверное, ёжик,
прямо за буквой E в названии CAMELOT.



18 мая 2009г.

Раз пошла такая пьянка, выложу сюда ещё и стиш, который в жж не светился. Ноябрём прошлого года датирован. Обнаружила, что тут его нет и спешу, подобно природе, заполнить пустоту.

выбери нас; в каком-нибудь страшном сне
так уж и быть, обещаю тебе присниться;
в пальцах твоих так и ходят, мелькая, спицы —
саван ткут или фату, но, увы — по мне.

выбери нас; но чур не подводи итог
нашим потерям, не выводи дебет-кредит —
наш занебесный процентщик так скуп и скареден —
нас заберёт, только пеню не выплатим в срок.

выбери нас. просто нет никаких "ещё".
нет никаких других: посмотри, прошли сутки,
а точно так же тобой пахнут волосы, руки,
так же живёт твой язык на изнанке щёк.

выбери нас. посмотри — мы друг другу идём,
так мы идём, пусть слегка запинаясь — друг к другу,
что может быть прекрасней порочного круга?
разве что непроходимый порочный проём.

так идеально профиль ложится в анфас,
так ещё до восхода блестит черепица;
жадно целую в ребро, чтоб тобой напиться.
в шею дышу, чтобы в тебе укрепиться,
делай как хочешь.
но всё-таки
выбери нас.

***

голову стянет, как обручем, боль, мигрень,
спросит — нашла ты себе и тюрьму, и ровню?
горлом отвечу — "его я с младенчества помню,
он мне выравнивает мой врождённый крен".

рот гуинпленовски, полукружно сведёт —
"это и есть лопата, где все смеются?"
"это ошибка бога, прокол прокруста,
но куропатку-меня он сшибает влёт".

ноги подкосит, будто огрел хлыстом,
словно канат железный прошёл под коленом,
как в польской сказке баюкали люди полено
вместо ребёнка —
он есть.
и спасибо на том.



6 ноября 2008г.

Щёки бескровные, только дотронься — след.
Как замирается в жёлтых семнадцать лет?
Как нависает над маковкой медный таз?
Как «Пронесло бы, только бы не про нас»?
В корпусе сером, в душной палате семь
как тебе замирается — насовсем?
Если рисуешь — выставка, пел — трибьют,
пишешь – может быть, в мягком и издадут.
Плача, портрет поставят — «А был-то крут».
В блоке вечернем, конечно, покажут всем.

Только ты жив и больше не вундеркинд.
Утро, маршрут, килобайт, заголовок, лид.
Офисный день — не ярче картошки фри,
Знаю, как продолжается в двадцать три.
Новое, новое, больше, ещё новей,
сколько в рюкзак натолкано ярких дней,
сколько составлено их, сколько предстоит —
home sweet home под каждым кусточком свит.
Нет, ты не выгорел и не слетел с оси,
даже когда отваливались шасси,
вовремя говорил — «Помоги-спаси».
Жив, не подбит, не сбит.


Вот он — неновый дивный и взрослый мир,
здесь каждый первый кролик себе факир.
Чудо-ребёнок становится к тридцати
чем-то, что трудно на белых ручках нести.
Чем-то по умолчанию не в цене,
с острой лопатой между лопаток в спине.
Слишком тяжёлый, как выбросившийся кит,
он обнаруживает, что ему висеть
в чём-то, похожем на лозяную клеть.
Кроме зубов, ничего, оказалось, нет.

Мог бы подохнуть ребёнком и вечно жить.
А приходится петь.



13 мая 2009г.

Вчера я была углеходец и прыгун через костры. 500 цельсиев под пятками — и два стишка под мышкой.

Огонь, иди со мной (с)

…Так смотри, как рождают угли стоязыкого саламандра,
синим пламенем льются когти, и зелёным — косые зрачки,
весь он бликом, протуберанцем, пересвеченным ценным кадром,
гулкий бонг задевает, давит рёбра — выгнутые клинки,

Так смотри: скоро ступят другие по скруглённым углам угольев;
как меж пальцев у них раскалённый вереск тонко и зло верещит!
Если сможешь так же, то дальше — хоть в штыки иди, хоть на колья,
ты сама себе станешь древко и сама себе станешь щит.

Договор о ненападении заключая с слепящим зверем,
не гляди, не гляди под ноги — загляни за его глаза.
Если дождь упадет на угли — саламандр шипит: «Что, веришь?»
Ни кивком ответить не сможешь, ни решительно отказать.

Так молчи или пой, но громче, низким голосом, жарким, древним,
и одень свои стопы босые раскалённою чешуёй.
Шелестит саламандр — «веришь»? И в дыму москит звенит — «верю».
Чёрный край, красная дорога.
«Если веришь, иди со мной».


13 мая 2009г.

Фёдор Михалыч, приёмщик цветного лома.
Маргарет, умирающая не дома.
Мальчики — с ветерком, не по той полосе —
небо хранит их всех.
Не доживают до третьего юбилея,
гнут лебединую песню, лебяжью шею,
держат лицо, реализуют буллит —
небо их всех хранит.
Девочка, девушка, женщина, бабушка Лена.
Те, кто вернулся домой из японского плена.
Вечно мёртвых и временно, но живых —
небо хранит их.
Где-то, я знаю, имеется долгий ящик,
связь между настоящим и настоящим,
там, аккуратным почерком, бисером по росе,
небо хранит нас всех.



20 апреля 2009г.

пробуй пальцами затылок мне, пробуй,
это лучшее занятие в пробке,
выводи на рюкзаке ногтем ромбы,
задевай на куртке синие клёпки.

как автобус нас друг к другу бросает! —
будто хочет по салону рассеять.
черепаховый запазушный заяц,
я качаюсь, прижимаясь сильнее.

представительская незачем «Волга»
нам.
мы в пробке.
пробка — очень большая.
пусть водитель едет долго-предолго,
на дороге ямы не объезжая.



27 марта 2009г.

Корпоративы, пятница, учат клерки тексты нехитрые поздравительно-песенные.
Мальчик — кудрявый чёртик из табакерки спит ещё. По подъездам разносят пенсии,
по кошелькам — зарплаты (ну, это чаще бы), по головам — кирпичи (от случая к случаю),
я подбираю рифмы ненастоящие, просто сижу и перо золотое мучаю.

Не с чего рисовать: подобрать натуру бы, чтобы из перьев, сластей и подарков лавочных.
Переставляю рифмы архитектурные. Я открываю первый попавшийся справочник
и закрываю — больно сквозит намёками этот «порядок слов в простом предложении».
Автоответчик в динамике сильно окает, литр плохого кофе тупит ощущения —

можно пятьсот листов накатать набросками и упражняться в офисной эссеистике.
Март дышит мягким, а пол устилает жёстким, и бесполезен справочник по стилистике,
Ожегов бесполезен, словарь синонимов, все вообще слова в момент обесценились:
то, в каком невозможно прекрасном тонем мы — амба, кино и немцы, Китай и тёмный лес.

Тихая, словно вчерашний живой утопленник, эта зима уплывает из поля зрения,
всё, что в её течение нами накоплено, не подлежит штрих-пунктиру исчезновения.

Собственно, я к чему это: время тает, пусть и вморожено в люфт между сном и будильником.
А ведь могла бы просто записку «скучаю» нарисовать и магнитом прибить к холодильнику.



6 марта 2009г.

Двадцать четыре часа
в сутки кладут, по норме.
Малооблачно. Ясно.
Двадцать четыре формы
сна, отчаянья, страха,
жажды воды и славы.
Воздух выплюнуть, ахнуть
и по себе оставить,
дух за ненужностью сбросив,
археологу тело.
Здравствуйте, друг Иосиф.
Здравствуй, подруга Вера.

Лыбу давим и машем.
Письменно подтверждаю:
Март. Меня зовут Саша.
Я ничего не знаю.



4 марта 2009г.

Выжить из ума хорошо, это значит — выжить.
Сэнди Фокс восседает на крыше, карман её вышит
лисьими следами, шиповничьими шипами,
миокард её полнится ласковыми шумами,
фразой мальчика, локон которого дивно вит,
что любовь — не способ кого-нибудь застолбить.

Он твердит, что порочно, смешно обрастать вещами,
что любовь к записочкам пахнет кислыми щами,
что вообще он на пальце вертел в основной их массе
государственные выходные; что счастье — в трассе
и тотальной бездомности, в небе над головою...
Сам ей носит подарки, читает ей вслух запоем,
оставляет свечки-сердечки, смешной романтический мусор,
пребывает доволен, когда легонько искусан.

Повторяет за кем-то: никогда не привязывайся ни
к чему. Разливает по пластику Мукузани,
тащит её на эти ночные крыши,
где буквально на Сэнди не дышит. Точнее, дышит.
Говорит —
"Отношенья — удел обожающих новопассит".
А потом — "Приходи ко мне жить".
Говорит — "Утопающего не спасай, в этом, стало быть, главная штука",
а она споткнётся о шифер — поймает под руку.

И она забирается вновь туда, поражаясь — совсем тут низко —
и читает
его
записки.


3 марта 2009г.